Век Просвещения после недолгих дискуссий с Руссо и его наивными призывами к единению с природой продолжился веком XIX — триумфом разумности, технического прогресса и урбанизации — взиравшего на животный и природный мир свысока как на податливую глину, из которой человек волен лепить все, что ему вздумается. Чрезмерная рациональность логично достигла своей противоположности, окончившись полночными кошмарами иррационализма первой половины XX века, после которой человечество — по крайней мере в европейской его части — направило взгляд внутрь себя. Природа же стала для него своего рода потусторонним фоном, отделенным от частной жизни прозрачным стеклом.
Это весьма спорное, умозрительное и слишком общее, чтобы относится к нему серьезно предисловие, кажется необходимым при разговоре о «Молчаливом друге» — новом фильме венгерской режиссерки Ильдико Эньеди, которой уже не в первый раз в карьере удалась диффузия измерений и эпох. В нем она как будто робко дотрагивается до плеча зрителя, по привычке погруженного в собственные заботы, и обращает его внимание на неведомый и невидимый ему мир.
Герой первого из трех сюжетов — доктор нейробиологии Тони Вон (Тони Люн) — в недавнем прошлом оказывается ковидным узником кампуса Марбургского университета, где до пандемии читал лекции об удивительной способности мозга ребенка воспринимать новую информацию сразу на нескольких уровнях.
Тихий студент Ханнес (Энцо Брумм) — герой второй новеллы — учится там же в 1972 году и чуть ли не с первого взгляда проникается кротким чувством к Гундуле (Марлен Буров), изучающей ботанику с той же страстью, с какой он читает стихи Рильке и Гёте. Еще раньше в 1908-м по тем же коридорам и тропинкам ступает Грете (Луна Ведлер), ставшая одной из первых студенток Марбурга. Кроме места действия героев объединяет величественное дерево гингко, растущее в университетском саду. С квакерским безмолвием оно наблюдает за их жизнями, самим своим взглядом незаметно связывая их в единый, непрерывный узор времени.
Эту преемственность Эньеди, использующая для визуального отточия эпох разную пленку (от черно-белой 35 мм для изображения 1908 года и 60 мм цветной для 72-го до цифры) и варьирующая их темп, подчеркивает схожими ракурсами и незаметными монтажными переходами. Впрочем, покоряет она не только изощренным техническим мастерством и точными драматургическими рифмами — вроде того, что все герои, включая иноземное дерево гингко, по сути идеальные одиночки и отшельники — но и особой авторской интонацией, пробуждающей в медитативной тишине трепет сердца и лихорадочный полет мысли — беспокойной в поисках приюта ассоциаций.
В сознании проносятся положения концепции конца природы Бруно Латура, натурфилософии Шеллинга и особенно важные «Мысли» Паскаля с его заметкой о человеке как мыслящей тростинке и упоминанием о том, что величие человека в том, что он, в отличие от дерева, сознает себя несчастным.
Эньеди с последним едва ли согласна. Шутка ли — пока изнывающий от скуки и одиночества доктор Вон, сговорившись с героиней Леа Сейду, пытается научиться сообщаться с гингко и вылечить от депрессии 200-летний реликт, чьи предки существовали еще в Пермском периоде, Грете получает от облаченного в кору молчаливого друга больше поддержки, чем от окружающих ее людей, а Ханнес находит у подопытного цветка герани больше взаимности, чем у изучающей его Гундулы.
Если судить по умиротворенной полуулыбке Тони Люна, действительно шутка, причем очень серьезная, рассказывающая что-то о трех отшельниках — одних из нас в ностальгическом порыве к утерянной целостности, разговаривающих с деревом. Такую историю определенно стоит послушать.
