Фильм открывается цитатой Артура Кларка: называть эту планету Землей неверно, правильнее было бы называть ее Океаном. К середине становится ясно, что это не красивый эпиграф для настроения, а единственная подсказка, которую режиссер Луи Летерье готов выдать заранее.
Семья Дельгадо просыпается однажды утром и обнаруживает, что все двери и окна в доме запечатаны невидимой силой. То же самое происходит по всему кварталу: соседи оказываются заперты в своих домах, снаружи не прекращаясь льет дождь, а главные герои картины — Джейсон (Вагнер Моура) и его жена Энн (Грета Ли) вынуждены растягивать запасы еды на двоих детей, Рут и Грэма, пока дни превращаются в недели, а потом и в годы.
Летерье до этого снял «Форсаж 10», «Иллюзию обмана» и «Невероятного Халка» — фильмы, которые держатся на масштабе и постоянном движении камеры. «Последний дом» отбирает у него все привычные инструменты и запирает в одной локации, что режиссер сам называет самым тяжелым опытом в карьере. Для съемок построили настоящий дом и целый квартал в павильоне, причем строение специально проектировали так, чтобы оно могло стареть, гнить и оседать вместе с историей. Проект долго существовал под рабочим названием «11817» и достался Netflix только в начале 2025 года, а роль Джейсона поначалу репетировал Кингсли Бен-Адир, прежде чем ее забрал Моура. Сценарист Мэттью Робинсон начинал писать первый акт еще во время локдауна, и это чувствуется в деталях: соседи переговариваются через окна с помощью плакатов, как в «Рассвете мертвецов» Зака Снайдера, а к концу фильма пространство вокруг заброшенных домов заметно хорошеет — пока человек затаился, природа вступает в законные права.
Картина больше всего задевает тем, как быстро выясняется, до чего человек зависим от благ цивилизации: магазинов, доставки, электричества, самой возможности выйти за порог. Дождь, который не прекращается ни на минуту, читается как аллегория бессилия перед изменением климата задолго до того, как фильм произносит это вслух.
Сам дом — отдельный персонаж фильма, старел в кадре по-настоящему, и в этом была не только техническая, но и сценарная задача. Летерье рассказывал The Hollywood Reporter, что снимал картину строго в хронологическом порядке, а вот саму декорацию проектировал в обратном направлении: сначала продумывался финал дома в разрушенном состоянии, а потом слой за слоем восстанавливалось то, каким он должен быть на более ранних этапах. Никакой предмет не мог появиться в кадре во второй части фильма, если его не было видно с самого начала: все, что семья ест, жжет или разбирает на части, должно было быть заметно в доме с первой сцены. Так родилась одна из лучших составляющих картины: то, как естественно выцветает быт вокруг семьи, как мебель постепенно идет в разборку на дрова и подпорки, как меняется сама пластика актеров по мере того, что происходит с их телами и нервами.
Такой акцент на образе жилища и взаимоотношений внутри семьи объясняет сам режиссер, говоря о том, что вообще не считает «Последний дом» хоррором. По сути так и есть. На первом плане здесь не монстр за окном, а четверо людей, которые слишком долго были друг у друга единственным обществом и должны заново научиться в нем жить.
